Самозванцы и самозванчество в России XVII – XVIII столетий

0

 

КУРСОВАЯ РАБОТА

по дисциплине «История России»

 

«Самозванцы и самозванчество в России XVIIXVIII

столетий»

 

Содержание

Введение…………………………………………………………………………...3

1 Сущность самозванчества и предпосылки его возникновения в России……6

1.1 Терминология………………………………………………………………….7

1.2 Социально-политические предпосылки……………………………………10

1.3 Социокультурные предпосылки……………………………………………12

1.4 Механизмы самозванщины…………………………………………………14

2 Самозванцы в России XVII – XVIII столетий…………………………….....25

2.1 Российские самозванцы XVII века…………………………………………26

2.2 Российские самозванцы XVIII века………………………………………...37

Заключение……………………………………………………………………….49

Список использованной литературы………………………………….………..51

 

Введение

В 2013 году в России состоится празднование 400-летия преодоления Смуты и восстановления Российской Государственности. Династический кризис, социальные потрясения, великий голод, крестьянские войны,  — вот далеко не полный перечень характерных черт, составляющих портрет эпохи лихолетья, породившей такое интереснейшее явление российской истории как самозванчество.

Самозванчество не представляет собой чисто русского явления, но ни в какой другой стране явление это не было столь частым и не играло столь значительной роли в истории народа и государства. Историю России нельзя написать, обходя проблему самозванчества: по словам Ключевского, «у нас с легкой руки первого Лжедмитрия самозванство стало хронической болезнью государства: с тех пор чуть не до конца XVIII в. редкое царствование проходило без самозванца». С начала XVII и до середины XIX в. едва можно обнаружить два-три десятилетия, не отмеченные появлением нового самозванца на Руси; в некоторые периоды самозванцы насчитываются десятками.

Хотя проблема российского монархического самозванчества XVII–XVIII вв. привлекает внимание историков уже более 200 лет, она до сих пор глубоко не изучена. Точное число самозванцев по сей день остаётся тайной, опубликованный фактический материал крайне разнороден, содержит ряд ошибочных утверждений, касающихся, таких моментов, как принадлежность того или иного лица к самозванцам, мотивы и направленность их социальной деятельности, а обобщающие работы по данной теме и вовсе отсутствуют. Именно этим и обусловлена актуальность темы данного исследования. К тому же изучение природы самозванчества существенно важно для понимания сути глубинных социально-политических процессов, протекавших на протяжении XVII – XVIII столетий.

Научное изучение данной проблемы началось еще в середине XIX в. В дореволюционной период отечественной историографии главной задачей исследователей был поиск и введение в научный оборот фактического материала по теме. Большой вклад в разработку проблемы и накопление материала был связан с деятельностью П.Г. Васенко, М.А. Дьяконова, В.О. Ключевского, Н.И. Костомарова, С.Ф. Платонова, С.М. Соловьева, Н.Г. Устрялова, А.И. Яковлева. Другой особенностью этого этапа было то, что наибольшую активность проявляли не профессиональные историки, а литераторы.

Работы историков советского периода, среди которых назовем В.И.  Буганова, Б. Д. Грекова, С. М. Дубровского, А. А. Зимина, В. И. Корецкого,  А. С. Мельниковой, И. И. Полосина, К.В. Сивкова, Р. Г. Скрынникова, А. Л. Станиславского, И. И. Смирнова, К. В. Чистова, И. С. Шепелева и др. - характеризуются тем, что при изучении феномена самозванщины в них делается акцент преимущественно на социально-экономическую проблематику, на доминировании классового противостояния.

Кардинальные изменения в области методологии в постсоветский период заметно расширили тематическое поле изучения самозванчества. Данный феномен трактуется в большинстве случаев в семантическом, социокультурном или историко-антропологическом ключе. Работы Б. Успенского, Д. Антонова, Д. Ульяновского, В. Я. Мауля, О. Усенко, П. Лукина  и других исследователей убедительно свидетельствуют о больших возможностях семиотического анализа источников для построения объяснительной моделей самозванчества, как феномена отечественной истории.

Целью данного исследования является комплексный анализ феномена самозванчества, выяснение его особенностей, типологии, места и роли в истории России XVII – XVIII веков.

Данная работа состоит из 2 глав, на протяжении которых посредством использования исторического, сравнительного, метода теоретического анализа, метода аналогии и др. в соответствии с целью исследования нами решается ряд следующих конкретных задач:

1)      выяснить природу и сущность феномена самозванчества;

2)      исследовать причины массовости появления самозванцев в XVII – XVIII вв.;

3)      с максимальной полнотой проследить историю движений самозванцев в указанный период.

 

1 Сущность самозванчества и предпосылки его возникновения в России

Самозванчество никак нельзя назвать чисто русским феноменом, однако ни в одной другой стране это явление не было столь частым и не играло столь значительной роли во взаимоотношениях общества и государства. Даже если ограничиться подсчётом только лжецарей и лжецаревичей, то всё равно в итоге получится внушительная цифра. Российском государстве с 1601 г. по 1800 г. включительно действовали 147 лжемонархов (в XVII в. – 29, в XVIII в. – 118)[1].

Несмотря на то, что самозванчество издавна привлекало внимание историков, корни этого явления до конца не выяснены. Исследователи по большей части пытались решить проблему самозванчества, исходя из его социально-политических аспектов. В социальном плане это явление трактуется как одна из форм «антифеодального протеста», тогда как в плане политическом оно предстаёт борьбой народа за власть[2].

Однако при этом следует учитывать, что далеко не все самозванцы были связаны с движениями социального протеста, что далеко не всегда целью самозванцев была борьба за власть в государстве. Кроме того, наряду со лжецарями и лжецаревичами в России существовали самозванцы, бравшие имя какого-либо святого, пророка или даже Христа. Отсюда следует, что для понимания сущности самозванчества необходимо вскрыть и культурные механизмы, порождавшие это явление, нужно изучить особенности сознания самозванцев.

К тому же, одним из факторов, затрудняющих работу исследователя является терминологическая проблема  в историографии.

 

1.1 Терминология

В русскоязычной литературе используются три внешне сходных термина: «самозванчество», «самозванство» и «самозванщина». Хотя мало кто считает эти термины синонимами, всё равно они оказываются таковыми, так как их применяют и тогда, когда в центре внимания – индивид (самозванец), и тогда, когда рассматривается общественная реакция на его действия.

В зарубежной историографии понятие «самозванец» передаётся либо с помощью эпитетов, маркирующих обман и обманщика, либо с помощью слов, обозначающих человека, который посягает на то, что ему не принадлежит.

Кроме того, и в отечественных, и в зарубежных публикациях господствует убеждение, что любое именование себя титулом или эпитетом, которые в массовом сознании увязываются с верховным правителем или членом его семьи, превращает человека в самозванца высшего светского уровня[3]. Однако эта аксиома лишь на первый взгляд кажется очевидной.

Для решения данной проблемы необходимо определиться с понятиями «самозванчество», «самозванство» и «самозванщина».

    Под «самозванством» предлагается разуметь мысли, чувства и действия индивида, решившего взять новое имя или статус – от момента, когда у него появилась идея изменить свою жизнь, до его саморазоблачения.

     После этого рождается и «самозванщина», если претенденту на обладание новым статусом удалось привлечь на свою сторону хотя бы одного человека. Данным термином описываются общественная реакция на появление самозванца и его взаимоотношения с людьми. Самозванщина сходит на нет, когда от самозванца отворачивается последний сподвижник.

 Вполне может быть самозванство без самозванщины, но не может быть самозванщины без самозванства. Что же касается  «самозванчества», то в полном виде оно являет собой диалектическое единство двух указанных выше феноменов. Но если самозванец получает отказ в поддержке со стороны окружающих, сфера самозванчества сужается до рамок самозванства.

Нужно оговорить и то, кого следует  считать «самозванцем». О. Усенко на основе системного подхода  выделяет 5 признаков, раскрывающих в совокупности смысл термина «самозванец».

     Во-первых, самозванец – это дееспособный индивид, который знающим его людям открыто (словесно или письменно) заявлял сам, или давал понять намёками, или убеждал их чужими устами, что он не тот, за кого его принимают, и выдавал себя за носителя иного, нежели в действительности, имени или статуса; который от людей, не знакомых с ним, скрывал своё истинное прошлое или искажал его, играя перед ними роль, взятую по собственной инициативе или вследствие ошибочного, но выгодного для него отношения со стороны окружающих.

    Во-вторых, самозванец – это индивид, который не отрекался от принятой однажды социальной роли (пусть даже эта роль была принята им в состоянии опьянения, аффекта или душевного расстройства), который подкреплял соответствующие данной роли заявления конкретными действиями, выстраивал своё дальнейшее поведение так, чтобы оправдывать ожидания окружающих.

    В-третьих, это индивид, который не сумел доказать обоснованность своих притязаний или же, убедив на время какую-то часть людей, в конце концов был разоблачён как обманщик.

В-четвёртых, чтобы слыть самозванцем, человек обязан воспринимать себя в новом качестве или так восприниматься другими не в игровой ситуации, а в обычной, повседневной жизни.

     Наконец, человек может считаться самозванцем, если он претендует на статус, входящий в число привычных для данного общества или хотя бы в число известных и принципиально возможных, с точки зрения представителей данного социума. Иначе говоря, самозванцем является только тот, кто хотя бы мысленно стремится вписаться в наличную социальную структуру, найти себе место в данном обществе[4].

 

1.2 Социально-политические предпосылки

Выяснение того, почему и на каких условиях «низы» поддерживали самозванцев, претендующих на царский трон, следует начать с изучения социально-политических предпосылок самозванщины.

Во-первых, надо обратить внимание на своеобразие царистских представлений народных масс, обусловленное конкретно-историческими процессами укрепления царской власти. Характерно, что до XVII в. Россия не знала самозваных претендентов на царский трон.

К. В. Чистов пишет: «Резкие формы борьбы Ивана Грозного с боярством, энергичная перегруппировка феодальной земельной собственности, деформация традиционных сословных перегородок, совершавшиеся как бы единоличной волею царя, создавали иллюзию способности царской власти не только регулировать, но и вводить или отменять феодальную эксплуатацию или ту или иную форму феодальных отношений. По мере развития процесса централизации феодальной власти, царь всё более представлялся народным массам силой, стоящей над классами... Этому же способствовала и политика церкви, окружавшая царя и царский престол ореолом святости, поддерживавшая версию божественного избранничества царского рода»[5].

Во-вторых, история самозванщины в России тесно связана с династическими кризисами и кризисами легитимности власти, время от времени сотрясавшими царский трон. Первый такой династический кризис относится к рубежу XVI-XVII вв., когда пресеклась правящая династия Рюриковичей и на престоле оказались «боярские цари» - Б. Годунов и В. Шуйский. Именно тогда появилась первые лжецари и родились массовые движения в их поддержку. Преодоление кризиса было достигнуто путем совмещения традиции и рациональных оснований легитимности – избранием на царство Михаила Федоровича Романова Земским Собором.

Кризис середины XVII в. был обусловлен общественным недовольством проводимой политикой, снижением эффективности функционирования политической системы, нарастанием социальных конфликтов и идейного противостояния староверов и официальной церкви. Его преодоление главным образом сводилось к  насильственным методам подавления протестов.

Кризис легитимности власти в нач. XVIII в. коренился в несоблюдении Петром I «правил игры», предписанных «подлинному царю», к тому же вводились новые нормы в порядок престолонаследия, в результате которых существенному изменению подверглась концепция Божественного происхождения царской власти. И позднее каждое нарушение традиционного порядка престолонаследия (например, появление на троне малолетних детей или воцарение женщины) обогащало историю самозванчества новыми именами и событиями[6].

В социально-политическом плане движения самозванчества следует считать определенной формой политической оппозиции представителей народных масс. Таким образом, в истории России XVII – XVIII вв. самозванчество выполняло важную функцию своеобразного способа выражения народом недовольства государственной властью в условиях монархии.

 

1.3 Социокультурные предпосылки

Для российского самозванчества имелись и социокультурные предпосылки. Первое, на что нужно обратить внимание, - это бытование в народном сознании социально-утопических легенд о «возвращающихся царях-избавителях».

Как показал К. В. Чистов, основу всех легенд о «возвращающихся царях-избавителях» составляет устойчивая схема, представляющая собой некую совокупность мотивов и сюжетных ходов, хранившихся в народном сознании. В кратком виде данную схему можно представить следующим образом:

1)      «избавитель» намерен осуществить социальные преобразования для улучшения жизни трудящихся,

2)      придворные отстраняют «избавителя» от власти,

3)      «избавитель» чудесным образом избегает смерти,

4)      «избавитель» скрывается, странствует или находится за границей,

5)      «избавитель» встречается с простыми людьми или шлёт вести о себе и своём грядущем появлении,

6)      правящий монарх пытается помешать «избавителю» осуществить его намерения,

7)      «избавитель» сообщает о времени и обстоятельствах своего возвращения,

8)      «избавитель» доказывает свою «подлинность»,

9)      «избавитель» занимает престол,

10)    «избавитель» осуществляет социальные преобразования в интересах народа,

11)    «избавитель» жалует своих сторонников,

12)    «избавитель» наказывает изменников, прежнего правителя и придворных[7].

Вторым социокультурным фактором самозванщины была массовая эсхатология, которая как раз и заставляла трудящихся ждать Мессию («избавителя», «искупителя»). В данном случае имеется в виду тот пласт народных представлений, где Мессия рисовался в облике царя или царевича.

О том, что такие представления действительно существовали, свидетельствует следующий факт. В 1749 г. один из оренбургских ссыльных рассказывал о встрече некоего купца с Петром II, который-де скрывался «за морем» в облике нищего. При этом рассказчик предварил своё повествование такими словами: «Скоро придёт всем воскресенье, и все-де мы воскреснем скоро» [8]. Надо отметить, что народные массы в России XVII-XVIII вв., недовольные феодальным гнётом, не просто ждали прихода «царя-избавителя», но и готовились к встрече с ним - тем, что создавали его легендарную биографию и программу его будущих действий. Эта готовность и заставляла народ прислушиваться к тем, кто объявлял себя законным претендентом на царский трон.

Однако известно, что наряду с такими самозванцами, которые увлекали за собой тысячи людей (пример - Лжедмитрий I, Е. Пугачёв), были и такие, которые в лучшем случае могли похвастаться несколькими десятками сторонников, - например А. Асланбеков, И. Евдокимов, Д. Попович[9]. Чем объяснить удачливость одних и тщетность усилий других? В поисках объяснения мы должны рассмотреть так называемые механизмы самозванщины.

1.4 Механизмы самозванщины

Под этим термином следует подразумевать те конкретные условия, которые влияли на взаимоотношения самозванцев и народа, те обстоятельства, которые определяли популярность или, наоборот, изолированность тех или иных претендентов на роль «царя-избавителя».

Во-первых, самозванец должен был иметь в запасе несколько недель, чтобы успеть «разгласить» о себе в народе и обзавестись хотя бы небольшим числом сторонников. Разумеется, выполнение данного условия зависело не столько от него, сколько от местных властей, которые могли сразу схватить «возмутителя», а могли и прозевать начальный период его деятельности.

     Во-вторых, и это главное, поддержка самозванца в народе была обусловлена тем, насколько полно и последовательно своим поведением он воплощал в жизнь фольклорный комплекс представлений о «подлинном» царе.

    С точки зрения народного сознания “подлинным” являлся монарх, который был: 1) «справедливым», 2) «благочестивым» («праведным»), 3) «законным».

     Разберём сначала представления о «законности» правителя. В русском средневековом сознании царская власть воспринималась как обладающая Божественной природой. Уже в середине XVI в. для простых людей «великий государь» был фактически земным Богом. Соответственно отличительной чертой «подлинного» царя считалась Богоизбранность, наличие у него харизмы (личной благодати, сверхъестественного дара). В этом и усматривалась его законность – право занять престол[10].

    Введение в 1547 г. церковного обряда венчания на царство и миропомазания привело к тому, что царистские представления «низов» и «верхов» стали расходиться. Правящая элита главное значение начала придавать обряду царского венчания, который для неё и превратился в источник харизмы «великого государя». Таким образом, проблема законности царя была сведена к чисто формальным с точки зрения масс моментам. Это и позволило занять престол Б. Годунову, а затем В. Шуйскому, хотя по традиционным народным представлениям они не имели на него никаких прав. Ничего удивительного, что для народа они остались «незаконными», «боярскими» государями и что трудящиеся предпочли им самозваных царевичей.

     Возведение на престол женщин, столь характерное для XVIII в., тоже было следствием эволюции аристократических представлений о законности монарха. В народе же это новое явление политической жизни долгое время вызывало осуждение. В середине XVIII в. «крестьяне наивно объясняли преступные действия судей и чиновников тем, что царствовали женщины, лишённые, по их мнению, способностей для такого большого и ответственного дела, как управление государством»[11].

   В XVII–XVIII вв. в народе по-прежнему считали, что человека царём делает не венчание на царство, не обряд, а предназначение свыше – Божий промысел. Однако появилось и нечто новое, более конкретное в традиционном представлении об отмеченности подлинного царя Божиим избранием. По всей вероятности, уже накануне Смуты в народе распространилось поверье об особых «царских знаках», будто бы имеющихся на теле законного монарха. Именно с помощью «царских знаков» (звезды, месяца, креста, «орла», т. е. царского герба, шпаги и пр.) многочисленные самозванцы доказывали своё право на престол, когда обращались к народу за поддержкой[12].

    Рассмотрим пример Е. Пугачёва. В августе 1773 г. он искал помощи среди яицких казаков. Когда те узнали, что перед ними не кто иной, как «император Пётр III», они потребовали доказательств (очевидно, излишних, если бы им нужен был просто человек, способный играть роль императора). Источник сообщает: «Караваев говорил ему, Емельке: «Ты де называешь себя государем, а у государей де бывают на теле царские знаки», то Емелька... разодрав у рубашки ворот, сказал: «На вот, коли вы не верите, што я государь, так смотрите – вот вам царский знак». И показал сперва под грудями... от бывших после болезни ран знаки, а потом такое же пятно и на левом виске. Оные казаки Шигаев, Караваев, Зарубин, Мясников, посмотря те знаки, сказали: «Ну теперь верим и за государя тебя признаём»»[13].

     Помимо «царских знаков» были и другие отличительные признаки «законного» претендента на трон. Среди них – поддержка самозванца «всем миром», т. е. не бродягами и голытьбой, а, так сказать, нормальными людьми, спаянными общинной организацией[14].

     Получение коллективной поддержки самозванцем зависело, во-первых, от признания его «подлинным государем» со стороны авторитетных лиц или же свидетелей, которые-де знали его ещё царём.

    Так, в 1732 г. в селе Чуеве Тамбовской губернии объявился «царевич Алексей Петрович» (Тимофей Труженик). Крестьяне поверили самозванцу лишь после того, как его признали знахари-ясновидцы. Сосланный на каторгу самозваный Пётр III – Пётр Чернышев сумел добиться того, что в 1770 г. близ Нерчинска возникло движение в его поддержку, участниками которого были не только ссыльные, но и местные крестьяне. Всё началось с того, что Лжепетра III признали «подлинным императором» сосланные в Нерчинск сторонники другого «Петра Фёдоровича» – Гаврилы Кремнева. И всё-таки главным было то, что П. Чернышеву удалось заручиться поддержкой влиятельных тунгусских князей Гантимуровых.

     Условием поддержки Е. Пугачёва со стороны знакомых ему яицких казаков, которое они выдвинули в ноябре 1772 г., было согласие на это «хороших людей» (наиболее авторитетных и зажиточных казаков), а также «всего народа». Казаки говорили, что если «народ согласится», то Пугачёву будет оказан приём как Петру III, в противном случае они к нему не пристанут[15].

    В некоторых случаях решение авторитетных лиц было не в пользу лжецаря, и это становилось для него роковым обстоятельством. Например, в 1772 г. волжские казаки, поддавшись на уговоры очередного Лжепетра III (Федота Казина-Богомолова), арестом офицеров начали восстание. Но выступление умерло, не успев родиться. Сын казацкого старшины и к тому же офицер С. Савельев бросился на Богомолова и начал его бить, называя самозванцем и требуя взять его под караул. Казаки оробели, сами же схватили «Петра III» и заковали в кандалы.

     Во-вторых, фактором коллективной поддержки самозванца служили слухи о том, что истинный государь жив. Эти слухи, накладываясь на факт признания самозванца в каком-либо селении, городе или районе, способствовали привлечению к нему всё новых и новых сторонников.

     К примеру, участник пугачёвского движения Т. И. Подуров (бывший казачий сотник из Оренбурга) поверил самозваному Петру III, видя, что «все большие люди» в ближайшем окружении Пугачёва «прямо почитают его за государя», а также памятуя о народном «эхе», что-де Пётр III «не скончался, а жив»[16].

     Далее, народное сознание хранило представление, согласно которому «законный» претендент на престол должен быть удачлив, ибо на его стороне сам Господь Бог.

    Уверенность в народе, что царевич Дмитрий всё-таки жив и что Г. Отрепьев – именно он, росла по мере того, как войска самозванца успешно продвигались к Москве. Заборские казаки весной 1607 г. перешли на сторону И. Болотникова после того, как, «проведав, что московиты два раза потерпели поражение, подумали, что истинный Димитрий, должно быть, жив»[17].

     Стоит обратить внимание и на логику донских казаков, которые в 1773–1774 гг., рассуждая об успехах Е. Пугачёва, говорили, «что если б это был Пугач, то он не мог бы так долго противиться войскам царским»[18].

    Ещё одним критерием определения «истинного» претендента на царский трон была реализация им фольклорного плана борьбы с угнетателями. Суть плана заключалась в идее вооружённого восстания и похода на Москву (в XVIII в. – сначала на Москву, а затем на Петербург). Отклонение от этого плана или медлительность в его выполнении служили доказательством «ложности» претендента или, по крайней мере, вызывали настороженное к нему отношение. Ведь, «законный» государь для того и «объявлялся» народу, чтобы с его помощью вернуть себе трон.

     Например, после того, как уже известный нам П. Чернышев вторично объявил себя Петром III (на каторге в 1770 г.), жители Нерчинска заговорили о подготовке похода на Петербург с целью восстановить на престоле «истинного» царя.

     Теперь становится объяснимым тот перелом, который произошёл в сознании Е. Пугачёва летом 1773 г. после общения с яицкими казаками. До сего времени он лишь хотел увести казаков за пределы Российского государства на «вольные земли». Однако в сентябре 1773 г. под руководством Пугачёва началось восстание, целью которого было продвижение через Оренбург и Казань на Москву и Петербург[19].

     Доказательством «законности» какого-либо самозваного претендента на царский трон могли служить даже несуразности и ошибки, допущенные властями в пропаганде против него. К примеру, прокламация оренбургского коменданта И. А. Рейнсдорпа от 30 сентября 1773 г. возвещала, что Е. Пугачёв «за его злодейства наказан кнутом с поставлением на лице его знаков». Однако неловкая выдумка оказалась лишь на руку повстанцам. Пугачёв на допросе вспоминал: «Говорено было, да и письменно знать дано, что бутто я бит кнутом и рваны ноздри. А как оного не было, то сие не только толпе моей разврату не причинило, но ещё и уверение вселило, ибо у меня ноздри целы, а потому ещё больше верили, что я государь»[20].

     Далее пойдет речь о таком признаке «подлинного» царя, как «благочестивость» («праведность»). Она заключалась прежде всего в строгом соответствии образа жизни «великого государя» официальным и неофициальным предписаниям «царского чина». С точки зрения народа, «истинный» государь обязан был, во-первых, выполнять все установления православия, во-вторых, строго соблюдать национальные обычаи, в-третьих, следовать придворным традициям и нормам поведения.

      Не случайно для развенчания Лжедмитрия I его убийцы и противники ссылались на то, что он относился с пренебрежением к церковным обрядам и иконам, занимался колдовством, советовался и дружил с иностранцами, не разделял национальных предубеждений (например, употреблял в пищу телятину и сыграл свадьбу в пятницу – постный день), а также нарушал придворный этикет – запретил кропить себя святой водой при каждом выходе из дворца, предпочитал выезжать не в карете, а верхом, ввёл при дворе балы и маскарады, любил носить одежду иноземного покроя[21].

     Представления о Петре I как «подменном» царе во многом обязаны своим возникновением тому, что он, как и Лжедмитрий, пренебрегал предписаниями «царского чина»: ввёл брадобритие, иноземные обычаи и одежду, кутил с иностранцами, женился на «немке», издевался над священнослужителями и часто покидал своё государство[22].

       Придворные традиции требовали, чтобы «истинного» государя всегда и всюду сопровождала свита из высших чиновников, офицеров и знати. Соответственно все самозванцы заботились о том, чтобы создать при себе такую свиту. При этом одни пытались привлечь на свою сторону лиц благородного происхождения, другие предпочитали окружать себя казаками и представителями тяглого сословия, жалуя им чины, звания и даже новые имена.

     Например, «царевич Пётр» (Илейка Муромец), один из руководителей крестьянской войны начала XVII в., создал при себе «думу» из бояр и дворян и «неизменно ставил во главе армии или отдельных отрядов титулованных лиц»[23]. Свиту из «генералов» и «князей» имели при себе самозваные Петры Фёдоровичи – Гаврила Кремнев (1765), Пётр Чернышёв (1765) и Федот Казин-Богомолов (1772). Пугачёва тоже окружали «генералы» (ими были, например, Пустобаев и Чумаков) и «графы» (так звались Шигаев, Овчинников, Зарубин-Чика).

     В соответствии с народными представлениями о «царском чине» самозванец должен был выстраивать и линию своего повседневного поведения. Во-первых, он обязан был избегать панибратства с народом, т. е. время от времени подчёркивать огромную дистанцию между ним и простыми людьми. Как правило, общение крестьян с «настоящим» государем было сопряжено с возданием ему строго определённых почестей: коленопреклонением, земными поклонами, целованием его руки и даже ноги, а иногда и ношением его на руках. При соблюдении этого условия самозванцу не возбранялось пировать и жить вместе с простолюдинами[24].

     Во-вторых, «благочестивый» монарх должен был являть собой нравственный пример. Нельзя было лгать и не держать своего слова: Лжедмитрий I показал свою «неподлинность» в глазах придворных и стрельцов тем, что не гнушался обмана, в чём его открыто и не раз уличали[25].

   Кроме того, «праведный» государь, если он был женат, не имел права нарушать принятые им семейные обязательства. Ввиду этого женитьба Е. Пугачёва на казачке Устинье Кузнецовой (1 февраля 1774 г.) вызвала сомнения в том, что он действительно Пётр III, даже у его молодой жены. Дело в том, что он женился «при живой жене» без официального развода. Пугачёвский «полковник» Т. И. Подуров понял, что служит самозванцу, когда осознал следующее: если бы его начальник был «точной государь, то от живой супруги не поступил бы на такое презренное супружество, да и в такое ещё время, когда надлежало ему стараться утверждать себя на царство»[26].

     Здесь мы видим один из примеров несовпадения царистских представлений в различных слоях народных масс. Для яицких казаков упомянутая женитьба была доказательством того, что Пугачёв – действительно «истинный» государь, именно они уговорили самозваного Петра III пойти на этот брак. Однако жители Яика не учли, что крестьяне и другие тяглецы могут иначе оценить поступок Пугачёва.

    История крестьянской войны 1773–1775 гг. позволяет добавить ещё один штрих к фольклорному портрету «благочестивого» царя. Среди причин, породивших у ближайших сподвижников Пугачёва сомнения в его императорском происхождении, была и такая, как его неграмотность. «Настоящий» монарх должен был подписывать указы собственноручно[27]. Пугачёв же этого не делал, ибо не умел ни читать, ни писать. И хотя он предупредил своего секретаря А. Дубровского, что тот будет сразу повешен, если проговорится, тем не менее тайну сохранить оказалось невозможно. В результате «слухи о том, что Пугачёв не знает грамоты, ибо не подписывает сам своих указов, и потому является самозванцем, послужили основанием к организации заговора, завершившегося несколькими неделями спустя арестом Пугачёва и выдачей его властям»[28].

     “Справедливым” в глазах народа был тот правитель, чья политика соответствовала представлениям о «Божьей правде»[29]. Во-первых, «справедливый» монарх не превышал своих полномочий, не скатывался к тиранству, а также не позволял притеснять народ своим помощникам и чиновникам. Соответственно Лжедмитрий I после утверждения на троне всячески старался снискать в народе славу поборника справедливости. Он объявил о том, что намерен водворить в государстве правопорядок, и начал борьбу со взятками в приказах. Приказных, изобличённых в мошенничестве и злоупотреблениях, публично били палками. Населению столицы возвестили, что великий государь будет принимать жалобы на Красном крыльце в Кремле, чтобы обиженные могли безо всякой волокиты добиться правды.

     Во-вторых, «справедливый» государь, по мнению народа, обязан был допускать возможность бунтов и восстаний – в ситуации, когда он сам не мог наказать управителей и помещиков или даже не знал о творящемся произволе. В соответствии с этим самозванец, дабы не вызвать подозрений, был вынужден поощрять или по крайней мере не запрещать расправы с угнетателями.

В-третьих, народные представления о «справедливости» требовали, чтобы «настоящий» государь по мере возможности проводил социальные преобразования в интересах народа. Естественно, представители разных слоёв ждали от монарха далеко не всегда одного и того же. Тем не менее были и общие чаяния – прежде всего отмена крепостного права и облегчение налогового бремени.

     В-четвёртых, «справедливый» правитель был обязан жаловать и одаривать своих ближайших сподвижников. Причём в кодекс поведения «подлинного» царя включалась практика пожалований землями и «душами». К такой форме поощрения наиболее верных сторонников прибегали и самозванцы.

     Например, казачьего атамана И. Заруцкого Лжедмитрий II отметил тем, что дал тому «в вотчины» города Тотьму и Чаронду[30]. Г. Кремнев – «Пётр III» отставному поручику, посетовавшему на свою бедность, пообещал: «Я тебе дам людей»[31].

   Надо полагать, что наличие или отсутствие стремления помочь народу было не главным критерием отличения «подлинного» монарха от «ложного». Если происхождение, обстоятельства восшествия на престол и повседневное поведение монарха не вызывали нареканий в народе, то ему прощалось очень многое: рост налогов, произвол администрации, тяготы крепостничества – всё это народ объяснял происками «бояр» (придворных и высших чиновников), которые-де обманывают царя и мешают ему править по справедливости[32].

  Усенко утверждает, что в триединой характеристике «подлинного» царя эпитет «справедливый» был менее важен, чем два других – «благочестивый» и «законный»[33]. Согласно с этим вполне логичным выглядит поведение тех донских казаков, которые на время оказывались в рядах пугачёвцев. Казаки переходили на сторону Е. Пугачёва, лишь поверив, что он – действительно Пётр III. Однако «ничтоже сумняшеся» они покидали восставших, как только убеждались, что ими руководит самозванец. Причём уходили они, несмотря на то, что Пугачёв щедро одаривал их и назначал на командирские посты.

     Итак, мы приходим к выводу, что «наивный монархизм» трудящихся был не базой, а препятствием для поддержки заведомых и явных самозванцев. Даже ближайшее окружение самозваного претендента на царский трон должно было пребывать в уверенности, что служит «подлинному» государю. Ну а для этого лицо, принявшее на себя царский титул, должно было не просто выдвинуть программу действий, которая отвечала бы стремлению народных масс к вольной и сытой жизни. Претендент на царский трон обязан был выдвинуть такую программу, в которой были бы указаны и строго определённые пути достижения поставленной цели – пути, уже намеченные народным сознанием. Кроме того, комплексу царистских представлений «низов» должны были соответствовать и облик, и поведение, и образ жизни самозванца.

 Таким образом, популярность или непопулярность тех или иных самозванцев объясняется, при прочих равных условиях, тем, что одни лучше играли свою роль, их поступки в большей степени соответствовали народным ожиданиям, а другие самозванцы хуже соблюдали предписанные им «правила игры» или вообще их нарушали.

 

 2 Самозванцы в России XVIIXVIII столетий

  Самозванчество никак нельзя назвать чисто русским феноменом, однако ни в одной другой стране это явление не было столь частым и не играло столь значительной роли во взаимоотношениях общества и государства. Даже если ограничиться подсчётом только лжецарей и лжецаревичей, то всё равно в итоге получится внушительная цифра. В XVII столетии на территории Российского государства действовало 29 самозванцев, век же восемнадцатый отмечен примерно 118 случаями самозванства. Самозванцы, претендующие на российский престол, «объявлялись» и за рубежом — например, в Италии («дочь Елизаветы», «княжна Тараканова»), Черногории («Пётр Фёдорович»), Турции («сын Ивана Алексеевича»).

Корни этого явления остаются до конца не выясненными. Исследователи по большей части пытаются решить проблему самозванчества в социальном, политическом или культурно-психологическом  ключе, однако для проведения всестороннего анализа особенностей возникновения и развития самозванчества в России XVII – XVIII вв. как социально-политико-культурного явления, видится необходимым восстановить и событийную канву  истории самозванства данного периода.

 

2.1 Российские самозванцы XVII века

XVII век в истории России занимает особое место. Социальные потрясения, войны, интенсивная законодательная деятельность, религиозные искания, расширение внешних контактов, экономический подъём — вот далеко не полный перечень характерных черт, составляющих портрет эпохи. Но главное, что это время исторического выбора дальнейших путей развития, активного переосмысления государственной идеологии, напряжённой деятельности государственной мысли. В тоже время народ постоянно искал защиты и покровительства со стороны государства, которое персонифицировалось для него в фигуре «подлинного» государя. В значительной степени причиной такого всплеска стало Смутное время. Однако и после избрания Михаила Федоровича вплоть до 50-х годов появлялись новоявленные Дмитрии и каждый раз находились верящие в них люди, ибо Дмитрий прямой потомок Рюриковичей, т.е. царь природный и законный. Самозванчество — это народная оболочка бунта. Практически каждый бунт XVII-гo «бунташного» века имел своего самозванца. Только в Смуте их участвовало до полутора десятков: кроме Гришки Отрепьева «второлживый» Тушинский вор, «царевичи» Петр, Иван-Август, Клементий, Савелий, Василий, Ерофей, Гаврила, Мартын, Лаврентий и др., выдававшие себя за сыновей и внуков Ивана IV Грозного, царевича Ивана Ивановича и царя Федора, царевичей из рода Шуйских (Т. Акиндинов). Поражает не только количество самозванцев, но и обилие имен, которыми они пользовались.

 Всего же в России с 1601 по 1700 г. известны 29 лжемонархов, значит самозванцы XVII в. составляют 20% от общего их числа в XVII – XVIII вв. При этом среди последних не было женщин (в XVIII в. – 8), не было повторных «проявлений» с новым именем или статусом (в XVIII в. – 8) и отмечен лишь один случай двойного – монархическо-религиозного самозванства (в XVIII в. – 18). Зато один лжемонарх подчинил на время всю страну и ещё один – значительную часть её (в XVIII в. имел место второй вариант – 1 раз). 16 лжемонархов (55%) – дети Смутного времени. В правление Михаила Романова «проявились» 2 самозванца, Алексея – 6, Фёдора – 1, Ивана V и Петра I – 4. Хотя бы минимальная поддержка в обществе была у 21 лжемонарха (72%), но только 5 из них действовали после 1613 г. С движениями социального протеста были связаны 19 чел. (66%), но лишь трое – после 1613 г. Осветим судьбы самых известных из них.

В 1601 г. в Москве стали распространяться слухи о том, что на западных рубежах Русского государства, в Речи Посполитой, появился человек, который называет себя сыном Ивана IV царевичем Дмитрием. Подлинную личность человека, который первым начал выдавать себя за сына Ивана Грозного от Марии Нагой, по известным сегодня источникам достоверно установить непросто. Вполне вероятно, что им был беглый монах Чудова монастыря Григорий (в миру – Юрий Богданов сын Отрепьев), происходивший из семьи небогатого галицкого феодала, однако этот факт нельзя считать полностью доказанным. Как образно выразился В. О. Ключевский, Лжедмитрий I «был только испечен в польской печке, а заквашен в Москве»[34].

Летом 1602 г. Лжедмитрий I нашел пристанище при дворе влиятельного польского магната князя Адама Вишневецкого, который оказал всемерную поддержку молодому авантюристу. В последующие два года шла активная подготовка к походу в Россию. Самозванец бывал в замках многих польских магнатов и шляхтичей и посвящал их в свои планы занять московский престол, заручился поддержкой польского короля Сигизмунда III и римского папы. С этого момента политические акции самозванца стали быстро расти. Лжедмитрий I в обмен на поддержку его деньгами и военными силами обещал после своего воцарения отдать Польше Северскую и Смоленскую земли. Это обязательство было скреплено в заключенном с королем тайном соглашении. Вскоре самозванец принял католичество. Всеми приготовлениями Лжедмитрия I к походу на Москву руководил воевода г. Сандомира Юрий Мнишек. Лжедмитрий I просил руки его дочери Марины. В соответствии с брачным контрактом он должен был выплатить ее отцу 1 млн. злотых на покрытие долгов, а жене отдать в удел Псков и Новгород. В конце октября 1604 г.  Лжедмитрий I с армией, насчитывавшей около 20 тыс. человек, переправился через Днепр и вторгся в пределы Русского государства. Его быстрому продвижению содействовала развернувшаяся в стране социальная борьба; к «царевичу» присоединялись крестьяне, холопы, посадские люди. Поддерживали самозванца также мелкие и даже средней руки помещики, отдельные бояре и князья южных районов Русского государства. Многие города сдавались без боя, а некоторые воеводы оказали самозванцу поддержку. После скоропостижной смерти царя Бориса Годунова (13 апреля 1605 г.) царские войска, осаждавшие отряды самозванца в Кромах, перешли на сторону Лжедмитрия I. 1 июня 1605 г. в Москве вспыхнуло народное восстание, молодого царя Федора Годунова свергли и умертвили. 20 июня Лжедмитрий I вступил в Москву.

Лжедмитрий I оказался ловким политическим авантюристом и к тому же неплохим актером. Самозванец быстро понял, что осуществление его честолюбивых планов во многом будет зависеть от того, признает ли его население «подлинным» Дмитрием. Еще находясь в Польше, Лжедмитрий I в 1604 г. тайно переправлял в Россию с верными ему людьми грамоты, в которых рассказывал о своем чудесном спасении. Такие же грамоты самозванец рассылал и во время похода на Москву. Для завоевания популярности он, по словам современника, принимал делегации жителей разных городов, «вел продолжительные беседы с именитыми людьми, рассказывая им о своих приключениях так, чтобы утвердить их в лучшем мнении о себе и стать любезным народу»[35]. Удаление останков Бориса Годунова из Успенского собора, уничтожение его дома в Москве, возвращение из ссылки своей «родни» Нагих, торжественное венчание на царство в Успенском соборе, поклонение праху Ивана IV и своего «брата» Федора Ивановича - все эти действия самозванца преследовали лишь одну цель - убедить народ в том, что налицо подлинный «царевич Дмитрий». С целью приобретения популярности он велел объявить о необходимости решать все дела без волокиты и взяток. Однако подобные демагогические жесты не принесли самозванцу народного признания. Современники единодушно отмечали властолюбие Лжедмитрия I, его надменность, тщеславие, жажду роскоши, пренебрежение к русским людям и их обычаям.

 Лжедмитрий I ввел многие новшества в царский быт. Он отменил некоторые старые «обычаи и церемонии за столом, также и то, что царь беспрестанно должен был осенять себя крестом и его должны были опрыскивать святой водой». Явное нарушение традиций «старины» давало пищу для толков среди разных слоев населения Москвы относительно «подлинности» нового царя и играло на руку некоторым кругам дворцовой знати во главе с В. И. Шуйским в их борьбе против Лжедмитрия I.

Чтобы воздействовать на сомневавшихся, Лжедмитрий I прибегал и к угрозам. Когда в январе 1606 г. среди московских стрельцов усилились слухи, что царь - самозванец, то по приказу Лжедмитрия I семь человек были схвачены и доставлены в царский дворец. Здесь Лжедмитрий I в присутствии бояр и толпы стрельцов произнес речь, в которой доказывал свои «царские права», и призвал к расправе с «бунтовщиками», что и было сделано. «Статочное ли дело, - говорил он, - чтоб кто-нибудь мог, почти не имея войска, овладеть могущественным царством, когда у него не было на то права?»[36].

Однако самозванец недолго удержался у власти. Проведение крепостнической политики правительством Лжедмитрия I, рост налогов, недовольство части бояр и дворян его действиями ослабили позиции самозванца. Жители столицы все больше возмущались поведением пришедших с самозванцем польских панов. Во время праздничных торжеств в Москве по случаю свадьбы Лжедмитрия I и Марины Мнишек группа бояр во главе с В. И. Шуйским организовала заговор и 17 мая 1606 г. подняла восстание, которое поддержали горожане. Самозванец был убит заговорщиками. Позже его труп выкопали и сожгли, а пеплом зарядили пушку и выстрелили из нее. Царский трон занял боярин В. И. Шуйский, который энергично доказывал, что настоящий царевич Дмитрий погиб в 1591 г. в Угличе. Прах царевича перенесли в Москву, а его самого причислили к лику святых. Марфа Нагая заявила в Кремле, что Лжедмитрий I не был ее сыном, а братья бывшей царицы утверждали, что истинный царевич был убит по приказу Годунова. В. И. Шуйский распорядился арестовать в Галиче родственников Григория Отрепьева. Разные группировки бояр, писал В. О. Ключевский, «видели в самозванце свою ряженую куклу, которую, подержав до времени на престоле, потом выбросили на задворки»[37]. Спустя несколько дней после убийства Лжедмитрия I по Москве стали распространяться слухи, что вместо «царевича Дмитрия» будто бы убили похожего на него человека, а сам он бежал с несметными богатствами не то в Литву, не то в Англию[38].

Прошло немногим более месяца после убийства Лжедмитрия I и воцарения В. И. Шуйского, как в июне 1606 г. на юге России началось мощное крестьянское восстание, которое возглавил беглый холоп князя Телятевского И. И. Болотников. Политическим лозунгом восстания было свержение боярского царя Василия Шуйского и передача власти «хорошему царю Дмитрию». Предводитель крестьянской войны как «воевода царя Дмитрия» рассылал населению «листы» с призывом к восстанию и расправе с боярами и дворянами. Болотникову и другим руководителям восстания на время удалось тогда создать впечатление, что «царь Дмитрий» находится с ними. Вера многих участников восстания в реальность существования «царевича» была велика. Многие восставшие, попав в плен к Шуйскому, говорили, что Дмитрий жив и они видели его своими глазами. Но были и сомневавшиеся. Так, под Москвой к Болотникову приходила делегация москвичей и просила показать «царя». Болотников им ответил, что «царь Дмитрий» скоро придет «из Литвы со многими людьми»[39].

В конце 1605 - начале 1606 г. на Тереке появился среди местных казаков «царевич Петр», якобы сын умершего в 1598 г. царя Федора Ивановича, «чудесно спасшийся» от убийц, подосланных Борисом Годуновым. В действительности это был сын бедного посадского человека из г. Мурома Илейка Муромец, прижитый матерью «без венца» и не познавший радости ни в детстве, ни в юности. Он много скитался по России: был «сидельцем» в лавках нижегородского купца, плавал по Волге «кормовым казаком для стряпни», сменил много профессий, а затем стал терским казаком. Оказавшись в Астрахани, участвовал в 1603 - 1604 гг. в военных походах казаков на Терек и в Тарки. Илейка был, несомненно, незаурядной личностью и храбрым человеком, обнаружившим способности к ратным делам. В 1605 г. казаки избрали его атаманом и объявили «царевичем Петром». Сначала казаки собирались идти в поход за добычей на Каспий. Однако разгоравшаяся в стране мощная антифеодальная война оказала воздействие и на них, частично вчерашних крестьян и холопов. Возглавляемый Илейкой отряд решил выступить против «лихих бояр», на помощь «царю Дмитрию», направлявшемуся к Москве. Отряд Лжепетра, послав гонца к Лжедмитрию I, двинулся вверх по Волге, чтобы соединиться с его войском. К «Петру» примкнули крестьяне, холопы, казаки. Когда отряд Лжепетра, дойдя до г. Свияжска, узнал о гибели «царевича Дмитрия», он повернул вниз и пошел на Северский Донец. Осенью 1606 г. Лжепетр откликнулся на призыв «воеводы царя Дмитрия» И. И. Болотникова и вместе со своим отрядом присоединился к основной армии повстанцев. В ходе борьбы с В. И. Шуйским «царевич Петр» не раз громил царские войска. После поражения повстанцев под Тулой 10 октября 1607 г. он был повешен на Серпуховской дороге, у Данилова монастыря.

 Однако и после поражения крестьянской войны под предводительством Болотникова в народе продолжали циркулировать слухи о том, что «царевич Дмитрий» не погиб, что ему удалось спастись, что скоро он снова придет с большой армией и освободит крестьян от власти помещиков. Такие настроения создали благоприятную обстановку для появления нового самозванца - Лжедмитрия II, выдававшего себя за Лжедмитрия I, которому будто бы удалось спастись во время восстания в Москве в мае 1606 года. Происхождение этого новоявленного авантюриста неясно. Существует предположение, что он был выходцем из г. Шклова, где у местного попа «детей грамоте учил, школу держал». Как и Лжедмитрий I, он был ставленником агрессивных кругов Речи Посполитой. В июле 1607 г. Лжедмитрий II из Стародуба-Северского предпринял поход на Брянск, затем направился к Туле, где находился Болотников, но дойти не успел: город пал. Выступление Лжедмитрия II против В. И. Шуйского поддержала часть крестьян и посадских людей, видевших в нем «законного царя», а также отдельные группы мелких и средних помещиков и казачьи отряды во главе с атаманом И. И. Заруцким. Летом 1608 г. Лжедмитрий II осадил Москву, но взять город не смог и обосновался в селе Тушино. В Тушинском лагере было сформировано правительство из части русских феодалов и приказных дельцов, возглавляли же лагерь фактически руководители польских отрядов. Самозванец не играл никакой роли, а был просто игрушкой в руках польской шляхты и русских бояр, недовольных Шуйским. Как писал современник этих событий, поляки «царем же играху яко детищем». В дальнейшем Лжедмитрия II прозвали «Тушинским вором». В августе 1608 г. в Тушино прибыли поляки во главе с Ю. Мнишеком, а затем и Марина Мнишек, которая тайно обвенчалась с Лжедмитрием II. Самозванец обещал ее отцу за «признание» его царем и спасшимся мужем Марины 14 русских городов. Открытые связи Лжедмитрия II с Польшей, грабежи населения тушинцами, обострение противоречий внутри Тушинского лагеря вызвали отход от самозванца части населения. А вскоре, в результате начала открытой интервенции Польши против России, исчезла необходимость в Лжедмитрии II, что сузило базу его движения, так как поляки, находившиеся в его войске, были отозваны в армию Сигизмунда III под Смоленск. Начались массовые выступления населения Русского государства против тушинцев. Лжедмитрий II, опасаясь, что его выдадут польскому королю, которому уже не был нужен «царь Дмитрий», переодевшись в крестьянское платье, 28 декабря 1609 г. бежал в Калугу. В июне 1610 г. он, собрав силы, снова подступил к Москве. Однако в августе Лжедмитрий II был вынужден вторично бежать в Калугу, где 11 декабря 1610 г.  был убит.

 Если Илейка Муромец был объявлен «царевичем Петром» и в дальнейшем стал активным вожаком антифеодальной крестьянской войны, то оба Лжедмитрия, как видно, являлись политическими авантюристами, ставленниками агрессивных кругов польско-литовских магнатов. Их поддерживали и некоторые слои русских бояр и дворян, надеявшиеся использовать имя Дмитрия в борьбе со своими политическими противниками.

Летом 1607 г. в Астрахани действовало сразу трое «родственников» угасшей династии Рюриковичей: «един назвался Август, царя Ивана сын», другой - Осиновик, «сын царевича Ивана», а третий – «Лавер, царя Федора Ивановича сын». Сохранились глухие сведения о том, что «Август» был, вероятно, «боярским человеком» (холопом) или «мужиком пашенным» (крестьянином). Эти «царевичи» являлись выходцами из народа, что отражало его наивную мечту о хорошем мужицком царе. Во главе казачьих отрядов «самозваные царевичи» пошли под Москву, на соединение с войском своего «родственника» Лжедмитрия II. По дороге казаки за что-то повесили одного «царевича», а двух других Лжедмитрий II приказал казнить, видимо; опасаясь, что приход восставших казаков, крестьян и холопов в его лагерь, и без того весьма разнородный и раздираемый внутренними противоречиями, может повредить его планам. В начале XVII в. в разных районах России появились и другие многочисленные самозваные «царевичи»: Василий, Гаврилка, Ерошка, Клементий, Мартынка, Савелий, Симеон, Федор. Из-за отсутствия источников трудно сказать, кем были эти самозванцы: то ли политическими авантюристами, пытавшимися соперничать с Лжедмйтрием II, то ли предводителями крестьянских отрядов, выступавших против феодального гнета.

 После поражения первой в России крестьянской войны и изгнания польско-шведских интервентов правительство царя Михаила Романова (1613 - 1645 гг.) настойчиво добивалось укрепления позиций новой династии, внимательно следя за политическими настроениями разных слоев населения и боясь появления каких-либо самозванцев. В течение первой половины XVII в. у Романовых было достаточно оснований для подобных опасений. Среди населения постоянно ходили слухи о «спасении» Дмитрия и о новых царевичах. Правда, с этого времени в самозванском движении отчетливо прослеживаются два течения: одно, связанное с появлением самозванцев, возглавлявших антикрепостническую борьбу народных масс, и другое, представленное политическими авантюристами, преследовавшими узкокорыстные цели. В 1622 г. правительство получило известие, что крестьянин Зарайского уезда Ларион Стрига, находясь в Коломенском уезде, говорил во время праздника крестьянам, что «Тушинский вор, который называется царевичем Дмитрием, жив». В августе 1625 г. был получен донос на «пушкаря Андрюшку» из Новосильского уезда, что он на пиру в доме у другого пушкаря «говорил про Тушинского вора, что-де был здоров Тушинский вор». Священник села Ильинского, Козельского уезда, в том же году в разговоре с казаками выразил свою мысль более определенно: скоро «опять на Украине царь проявится с вашим воровством»[40]. И позже в народе сохранялась память о Лжедмитрии I, которого темные, забитые крестьяне идеализировали и наивно считали «своим» царем. Так, в 1637 г. один чумак в Переяславль-Рязанском уезде утверждал: «Ныне-де государь царь на Москве, а и он-де бывал нам брат мужичий сын»[41]. Крестьяне мечтали о новом «мужичьем царе» и связывали с его приходом надежды на освобождение от крепостного гнета. К середине XVII в. эти настроения отчетливо прослеживаются. Так, крестьяне Шацкого уезда сговаривались между собой: «Сойдемся-де вместе и выберем себе царя». В других районах страны крестьяне пытались перейти от слов к делу. В Тверском уезде, например, в двух селах «крестьяне с красными фатами и пищалями носили на носилках человека, у которого на голове была корона, и называли его царем»[42]. Царские чиновники, донося о таких фактах, пытались опорочить крестьян, заявляя, что все это произносилось «на пиру», «в кабаке» или когда те были пьяны.

 Наивный монархизм крестьянства нашел свое проявление и во время крестьянской войны 1670 - 1671 гг. под предводительством С. Т. Разина. Восставшие писали «прелестные письма» от имени С. Т. Разина, а также от имени сына царя Алексея Михайловича, незадолго умершего до этого царевича Алексея. С. Т. Разин и его войско хотели возвести царевича на престол. По свидетельству иностранцев, во время похода войск Разина вверх по Волге за ним следовали два судна. На первом судне, покрытом алым бархатом, якобы плыл «царевич Алексей»; на втором, затянутом в черный бархат, - «патриарх Никон». За «царевича Алексея» восставшие выдавали шестнадцатилетнего сына кабардинского мурзы, князя Андрея Черкасского, захваченного ими при взятии Астрахани. И в этой крестьянской войне лозунг «хорошего царя» до некоторой степени способствовал мобилизации сил восставших, придавал видимость законности их выступлениям против царского правительства.

Далее остановимся кратко на  некоторых случаях появления самозванцев  из-за рубежа. В 1639. г. в Москве стало известно, что в Польше скрываются два самозванца. Одному из них было около 30 лет, он жил в Бресте и называл себя сыном Лжедмитрия I и Марины Мнишек («Расстригин сын»). Позже выяснилось, что это был сын польского шляхтича Иван Дмитриевич Луба (по другой версии - Иван Фаустин Луба), которого после смерти его отца в России воспитал шляхтич Белинский и называл «царевичем Московским для всякой причины». Другой самозванец именовался Сыном царя Василия Шуйского Семеном.

В 1646 г. русские послы в Турции узнали, что в Крыму скрывается еще один самозванец, «а называют его московским царевичем». Он якобы просил у крымского хана войско для похода на Москву, но тот отослал его к турецкому султану. Послы установили, что в роли самозванца подвизается беглый украинский казак Иван Вергун. Одновременно послы узнали о существовании в Константинополе еще двух самозванцев. Один из них, 25 лет, убеждал, что он сын царя В. И. Шуйского Семен. Другим Лжешуйским был беглый подьячий Тимошка Акиндинов. Его авантюра продолжалась около 10 лет. В итоге пойманного лжецаревича пытали в присутствии многих бояр, устроили очную ставку с матерью и вынудили признаться в самозванстве, после чего он был казнен.

Таким образом, нижние слои служилых и податных людей стали питательной средой для широкого распространения самозванчества в России начала XVII в. Попадая в холопы, люди сильные духом искали спасение в вольных казачьих станицах, а после появления Лжедмитрия I прониклись идеями восстановления попранной справедливости, восстановления и улучшения утраченных социальных позиций на «воровской» службе. Самозванцы нужны были им как символ, именем которого можно было решать свои проблемы.

 

2.2 Российские самозванцы в XVIII века

В VXIII веке в России продолжали появляться самозванцы, принимавшие имена русских государей, наследников престола или членов царствующих династий. Многократно «оживали» царевич Алексей, сын Петра I, и рано умерший от оспы Петр II. Восемь раз «поднимался из гроба» Иван Антонович, младенцем низложенный Елизаветой Петровной и убитый стражей при попытке гвардейского поручика Мировича освободить его из Шлиссельбургской крепости в 1764 году.

Время от времени являлись и те, кто возлагал на себя имена фигур совершенно мифических, никогда не существовавших в реальности, - например, «брата» царевича Алексея «царевича Петра Петровича», или какого-то совсем уж фантастического «сына» императрицы Елизаветы Петровны от ее тайного брака с английским королем. Но никто в этом отношении не мог сравниться с императором Петром III, свергнутым с престола женой, Екатериной II. Его смерть породила целый сонм самозванцев, которые с угрожающей регулярностью то и дело объявлялись в народе до тех пор, пока одному из них не удалось до основания потрясти всю Российскую империю.

В конце XVII - первой четверти XVIII в. наблюдается усиление крепостнического гнета, длительные войны, жестокая расправа с противниками реформ, иностранцы при царском дворе - все это вызывало недовольство различных слоев населения. В Преображенском приказе, ведавшем сыском по политическим делам, сохранились отзывы крестьян о делах в государстве: «Какой-де он государь, всех вытаскал в службу, все царство запустошил». Некоторые крестьяне, судя по их высказываниям, считали Петра I человеком, «пустошившим» свое государство из-за любви к войнам и иноземным новшествам. Иные лица, консервативных взглядов, осуждали образ жизни царя и перемены в быту: он держит около себя «таких людей, которые ереси вводят», «бороды велит брить, платье поганское носить, табак курить». Среди крестьян получила распространение легенда о том, что Петр I не настоящий царь, а «подменный». Так, в 1701 г. крепостной крестьянин Ф. Степанов, слушая жалобы односельчан на тяжелое положение, заявил, что «государя-де на Москве нет. Семь лет в полону, а на царстве сидит немчин. Вот-де тысячи с четыре стрельцов порубил. Есть ли б де он был государь, стал ли б так свою землю пустошить». Крепостные крестьяне из Веневского уезда считали, что «государь не царского колена, немецкой породы, а великого государя скрали немцы у мамок, в малых летех...» Крестьянка Арина в 1718 г. поведала такую легенду о Петре I: «Государь не русской породы и не царя Алексея Михайловича сын, взят во младенчестве из Немецкой слободы у иноземца на обмену. Царица-де родила царевну, и вместо царевны взяли ево, государя, и царевну отдали вместо ево»[43].

 Разгром Петром I в 1718 г. реакционной оппозиции, группировавшейся вокруг царевича Алексея Петровича (о чем население было широко оповещено царскими указами, читавшимися на площадях и в церквах), а затем таинственная смерть царского сына породили многочисленные слухи. Крестьяне считали, что царевич Алексей жив, и, идеализируя его, представляли поборником православия, старинных обычаев, даже защитником народа. После восстания К. А. Булавина среди крестьян разнеслась весть (Тамбовский уезд, 1718 г.), что царевич ходит по Москве в окружении донских казаков и приказывает бросать в ров бояр московских, а Петра I за отца не признает. В 1715 г. в Нижегородском уезде был задержан сын рейтара из г. Углича А. И. Крекшин, который под именем «царевича Алексея» три года скрывался от царской службы. В начале 20-х годов XVIII в. среди крестьян разных районов России циркулировал слух о появлении «царевича Алексея», который якобы собирается выступить против царя. В конце 1724 г. в г. Почепе был арестован и доставлен в Петербург самозваный «царевич Алексей Петрович». На допросе в Преображенском приказе выяснилось, что имя царевича присвоил себе солдат 2-го гренадерского полка Александр Семиков, сын сибирского пономаря. По приговору Сената 22 ноября 1725 г. ему отрубили голову и отослали ее в Почеп для устрашения населения[44]. Такая участь постигла в том же году и другого «Алексея Петровича», объявившегося в Астрахани. Им оказался извозчик 1-го гренадерского батальона Евстифей Артемьев, бывший дворцовый крестьянин Симбирского уезда. На исповеди Артемьев сказал священнику М. Харитонову о том, будто он «царевич Алексей Петрович», надеясь с его помощью получить поддержку у астраханского епископа на случай преследований со стороны местных властей. Об этом разговоре священник рассказал одному из своих знакомых, а тот донес местной администрации. Самозванец был схвачен и казнен. Несколько раньше, в 1723 г., в Вологде появился еще один «царевич Алексей Петрович», которым назвался нищий Алексей Родионов[45]. Все названные самозванцы выступали в одиночку, и они быстро попадали в руки царских чиновников. Однако их появление в различных районах России по-прежнему свидетельствовало о царистских настроениях крестьянства.

В 30 - 50-х годах XVIII в. самозванство усилилось. Из пяти самозванцев (Андрей Холщевиков, Тимофей Труженик, Ларион Стародубцев, Андрей Обудин, Иван Миницкий) четыре выдавали себя за царевича Алексея Петровича и один - за сына Петра I, Петра Петровича. Последующие самозванцы (Яков Татаринов, Артамон Чевычелов и Михаил Рандачич) просто именовали себя императорами или самодержцами, не связывая с каким-либо конкретным лицом. Из этих восьми самозванцев четверо по происхождению были крестьянами, двое - казаками, один - однодворцем, а другой - работным человеком. Появлялись они в Московской, Нижегородской, Воронежской, Киевской и Оренбургской губерниях, и повсюду крестьяне, казаки, бурлаки, солдаты, раскольники оказывали им поддержку. В августе 1732 г. Московская контора Тайной канцелярии доносила императрице Анне Ивановне, что в Тамбовском уезде пойман самозванец «царевич Алексей Петрович». Вместе с ним задержали нескольких крестьян и однодворцев. Их неоднократно допрашивали, устраивая очные ставки, пытали на дыбе и наказывали кнутом в застенках Тайной канцелярии, пока не добились признания. Оказалось, что летом 1732 г. среди крестьян Тамбовского уезда появился человек, называвший себя «царевичем Алексеем Петровичем». При встречах с крестьянами он не раз говорил им: «Я- де не мужик и не мужичий сын, я-де Орел, Орлов сын, мне-де Орлу и быть, я-де царевич Алексей Петрович, и есть-де у меня на спине крест и налевее родимая шпага». В одной из деревень он заявил крестьянам: «Что-де вы, народ, знаете, кому присяга была, мне-де, не мне». После этого он сказал, что были указы о присяге ему «и на монетах-де персона пишется моя, да и по господам по всем моя персона разослана»[46]. Именовавший себя «царевичем Алексеем Петровичем» Т. Труженик, в прошлом беглый крестьянин вотчины Новодевичьего монастыря, долго скитавшийся по России, должно быть, слышал о том, что при воцарении Анны Ивановны в феврале 1730 г. Верховный тайный совет заказал несколько ее портретов, которые были посланы за границу. Мысль о самозванстве у Труженика появилась после издания Анной Ивановной 17 декабря 1731 г. указа «об учинении присяги в верности наследнику всероссийского престола, который от Ея Императорского Величества назначен будет»[47].

 Видимо, крестьяне не сразу поверили, что Труженик - царский сын. Во время одного из разговоров с ними Труженик так объяснял свое происхождение: «Я-де Труженик, мне-де бог велел так тружатца. Буде вы не верите, что я царевич, есть ли-де у вас такой человек, который бы, смотря на землю, узнал, как его зовут, тот бы-де показал вам о мне подлинно». В другом случае самозванец заявил сомневавшимся: «Я-де царевич и работать не умею. Я-де хотя на вид мужик и руки-де и ноги и волосы мужичьи, да не мужичей я сын и не мужик буду». Он прибегал и к более сильным аргументам, чтобы поразить воображение крестьян, поведав им, что знает, где в погребе хранятся «три котла з денгами да три знамя. И сидят-де в том погребу у казны приставы три духа умерших - Кудеяр, да царь Иван, да царь Александр Македонский, да живой старый император. Я бы-де ево, императора, выпустил вен, да как-де ево выпущу, тогда-де вся колесница потресетца и будет от него, императора, в неправде всем суд». В этом рассказе о богатствах сказочного подземного города причудливо объединяются реальные исторические лица и полулегендарные персонажи (Кудеяр). Труженик сулил крестьянам несметные богатства: «Я-де царь буду и бог и многое множество казны будет». Тех, кто пойдет с ним, он обещал одарить «златом и серебром и золотыми каретами. И хлеба-де столько не будет, сколько золота и серебра». Свои рассказы о «чудесах» и наличии у него на теле «царских знаков» самозванец сопровождал обещанием «милостей» после того, как «это дело сделаетца», то есть он займет императорский трон. «И бояром-де не житье будет, а которые и будут, и тем-де хуже мужика находитца. И буду их судить с протазанами(копьями), воткня в ногу, как было при царе Иване Васильевиче» (намек на Ивана IV, поразившего таким способом стремянного Шибанова). Труженик обещал однодворцам избавление от тяжелой службы в местной страже и отмену подушной подати, а также защиту южных районов России от набегов кочевников: «орды все» будут «преклонятца к белому царю»[48]. Таким речам самозванца с надеждой внимали крестьяне и однодворцы.

 Летом 1732 г. в Тамбовском уезде появился еще один самозванец – «царевич Петр Петрович». Это был беглый драгун Нарвского полка Ларион Стародубцев. Он потратил немало усилий, чтобы убедить население в своем «царском происхождении». Казаки станицы Яменской, где Стародубцев жил с женой и падчерицей, не поверили в то, что он «царевич». Ему пришлось покинуть станицу. В другом месте Стародубцев стал уверять, что у него есть «брат царевич Алексей Петрович», с которым он собирается идти царствовать на Москву. Стародубцев несколько раз посылал к Т. Труженику крестьян, чтобы разузнать о его планах, и, видимо, сам с ним встречался. Лариона Стародубцева поддержали беглые крестьяне, бурлаки, голытьба, жившая в Тамбовском уезде. Они деятельно агитировали в пользу новоявленного «царевича», у которого будто бы есть брат «царевич Алексей Петрович». 24 бурлака составили письменную клятву «верно служить его величеству Петру Петровичу»[49]. «У Петра Петровича, - уверяли сподвижники Л. Стародубцева, - есть на груди звезда, а на спине месяц, и он подлинный царевич». В их рассказах повторялась легенда о «подмененном царе»: «Петр Петрович» был «на царство посажен 12 лет. И у боярина-де был сын и тому царевичу пришел лик в лик». Когда сын боярина умер, то «боярин того мертвого своего сына вменил в царевичи, и будто оной царевич умре, а этого-де царевича свез». Отсюда делался вывод, что Стародубцев является настоящим «царевичем»; при этом не уточнялось, чей он был сын. Такое повествование убеждало не всех. Например, в станице Карповской казаки арестовали посланца Стародубцева Ф. Хохлачева[50]. Сам Стародубцев рассылал «письма» и «ерлыки» жителям окрестных сел и деревень. В них сообщалось, что «проявился Петр Петрович», сын «старого царя и не императорской» (то есть не сын Петра I), который пошел «свои законы искать, отцовские и дедовские»; осуждались действия Петра I в отношении стрельцов, копейщиков и особенно казаков, лишенных многих привилегий. Новоявленный царевич обещал всячески жаловать казаков, «дабы постояли за старую веру и за чернь, как бывало при отце нашем и при деду нашем», и обращался к бедноте: «И вы, голотвенные люди, безприютные бурлаки, где наш глас не заслышится, идите до старого закону денно и ночно». О себе «царевич» говорил, что он «от императора в темнице за старую веру сидел два раза» и не подчинялся плохим законам императора, который "излюбил себе власников кормных боравьев». Во время скитаний он побывал в Чернигове, Киеве, распространяя «ерлыки». Теперь, писал Стародубцев, «хощу умышлением своим вступить на отцовское и дедовское попелище». В «ерлыках», адресованных казакам, содержался интересный призыв: «Галутву вам бы не изгнать, также и бурлак, которых безутаенных, не изганять»[51]. В «письмах» Стародубцева говорилось об основных требованиях, которые позже выдвигались крестьянством во время восстания Е. И. Пугачева: освобождение от власти помещиков, уничтожение наиболее тяжелых налогов и повинностей, защита старообрядчества. В них нашли отклик настроения, характерные для низших категорий служилых людей (казаки, однодворцы, стрельцы и другие), чьи сословные привилегии были ущемлены Петром I.

 Если Т. Труженик, Л. Стародубцев и другие самозванцы на первых порах обычно действовали тайком, в отдаленных местах, то И. Миницкий, назвавшийся в 1738 г. «Алексеем Петровичем», поступил иначе. Находясь с партией работных людей в селе Ярославец Бобровской сотни Киевского полка, Миницкий старался убедить не только солдат сопровождавшей их команды, но и возглавлявшего их наказного атамана и местного священника Г. Могилу в том, что он «царевич». Он обещал всем «волю» и мир с Турцией, с которой шла в то время война. В ответ солдат Стрелков заявил ему: «Хотя-де дойдет до больших наших бояр и хотя-де донесется и самой государыне императрице, мы готовы за Тебя стоять». Стрелков и другие солдаты на виду у всех жителей села несли круглосуточное дежурство у избы, в которой жил «царевич». Перед походом на Москву и Петербург Миницкий отслужил торжественный молебен, с разрешения священника вошёл «царскими дверьми» в алтарь, взял евангелие и крест и вышел к народу. Многие крестьяне, бывшие в церкви, узнав о «царевиче», «прикладывались» к кресту «и целовали у оного самозванца руку». То же самое сделал и священник. После молебна «пето было многолетие и звон колокола имелся». Богослужение и «крестоцелование» крестьян, сопровождавшееся стрельбой из ружей, должно было убедить крестьян в том, что объявился подлинный император. Самозванец, оказавшийся мелким польским шляхтичем И. П. Миницким из г. Поддубны, вскоре был схвачен и посажен на кол вместе со священником Г. Могилой. Поддерживавших его солдат четвертовали[52].

Самозванчествоство во второй половине XVIII в. заметно возросло. За 1762 - 1800 в России объявились 60 самозванцев[53]. Большинство из них были беглые крестьяне, солдаты, однодворцы. В результате Дворцового заговора и убийства императора Петра III (1762 г.) к власти пришла Екатерина II. Эти события получили своеобразный отклик и в народе. По стране поползли слухи, что Петр III не убит, а остался жив и скрылся. Народная молва стала идеализировать личность императора, связывая с его именем надежды на улучшение положения крестьян. Новую пищу для толков дало убийство в 1764 г. номинально царствовавшего 13 месяцев, а затем почти 23 года находившегося в заключении Ивана Антоновича во время неудачного заговора подпоручика В. Я. Мировича, хотевшего возвести его на престол и свергнуть Екатерину II. Слухи о том, что Петр III жив, распространялись в Центральной и Южной России, на Украине и в Оренбургской губернии. Расширение «географии» самозванства свидетельствовало о нарастании противоречий в стране. В 1764 г. появились первые «самозваные императоры» - Николай Колченко (на Украине, под г. Глуховом) и разорившийся армянский купец Антон Асланбеков. В последующие годы стало известно о новых самозванцах, которые заявляли о себе в различных районах Российской империи. Один из них, беглый рекрут Иван Евдокимов, объявился в  Нижегородской губернии в феврале 1765 г. и назвался Петром II. Он распускал о себе самые невероятные слухи, будто князья Д. М. Голицын, И. А. Долгорукий и граф Миних уговорили его поехать с ними на охоту, а сами тайно увезли в Италию, где он «закладен был в столб каменный на королевском дворе; в столбе было маленькое окошко», через которое он получал хлеб и воду. «Петр II» просидел в столбе 24 с половиной года. Благодаря появившейся в столбе трещине ему удалось освободиться из неволи. «Считая это действием святого духа, он тайно вышел из столба», пошел в Россию, провел в пути девять лет и в 1764 г. оказался в Керженских лесах[54]. Сильные волнения возникли и на Дону в 1772 г. в связи с появлением там «Петра III» - беглого крестьянина графа Р. И. Воронцова Федота Ивановича Богомолова, служившего до этого в легионной команде под именем Федота Казина.

 Рост самозванства был своеобразным предвестником крупнейшей в истории России  крестьянской войны под предводительством Е. И. Пугачева. Почва для появления «Петра III» - Е. И. Пугачева была вполне подготовлена. Одновременно с ним под именем Петра III выступили и другие самозванцы: капитан 3-го батальона в г. Оренбурге Николай Кретов (сентябрь 1773 г.) и дворцовый крестьянин села Кирсанова, Тамбовского уезда, И. М. Мосягин (1774 г.), но их попытки не имели успеха. Пугачев же оказался гораздо более удачливым в этом плане. Его бунтарская идеология складывалась постепенно. К мысли назваться Петром III и от его имени поднять народное восстание он пришел не сразу. Первым шагом на пути к самозванству было заявление Пугачева еще под Бендерами в конце 60-х годов XVIII в., что он является крестником Петра I, который якобы подарил ему дорогую саблю. В 1772 г., будучи на Яике, Пугачев выяснил, что казаки готовы подняться на новое восстание. Тогда он осторожно стал внушать некоторым из них мысль, что является «императором Петром Федоровичем». Впервые Е. И. Пугачев заявил об этом на хуторе у казака Д. С. Пьянова. Изначально казаки отнеслись настороженно к словам Е. И. Пугачева, но затем решили его поддержать. Как говорил сам Пугачев на допросах, при первых встречах с казаками он показывал им «царские приметы» - белые пятна на груди, которые, по народному поверью, были признаком царского происхождения. На вопрос казаков, откуда эти раны, Пугачев ответил: «Когда-де в Петербурге против меня возмутились», то «гвардионцы кололи штыками». При этом он прибавил, что ему удалось бежать, так как его выпустил караульный офицер, после чего он скитался по России. Когда Д. С. Пьянов спросил о царицынском самозванце Богомолове (тоже «Петре III»), то Пугачев не растерялся и убежденно заявил, что он-то и «сесть подлинно царь Петр Федорович; и хотя его в Царицыне поймали, однако ж он ушел, а вместо его замучили другова»[55]. Эти сведения широко распространялись среди крестьян и казаков. Однако ближайшие сподвижники прекрасно знали, что Пугачев не «Петр III», а донской казак, и вместе с ним совершенно сознательно использовали идею самозванства, чтобы поднять народ на борьбу с крепостным гнетом. Об этом говорили на допросе сам Пугачев и его соратники.

 Природный сметливый ум помогал Е. И. Пугачеву поддерживать среди восставших мнение о том, что он «настоящий император». Как показывал Пугачев на допросе, он неоднократно, всенародно и во всеуслышание заявлял, что хочет в Петербурге увидеть «сына Павла Петровича» и наказать «жену» и ее приближенных, а также говорил «много приличного к своему возвышению». Для доказательства своей «подлинности» он использовал и пленных солдат, так как «мужики верят более солдатам, нежели казакам»[56]. Вера основной массы крепостных крестьян и казаков в «царя-батюшку Петра III» была настолько велика, что вскоре после казни Е. И. Пугачева в Москве 10 января 1775 г. по России опять поползли слухи, что погиб кто-то другой, а «император» жив и скоро снова объявится. По другой версии, Пугачев лишь действовал от имени «Петра III», будучи его «фельдмаршалом», а сам «император» жив. В 1776 г. на юге России были арестованы несколько человек, распространявших такие слухи, а также новые самозванцы, которые носили имя «Петра III». Вплоть до конца XVIII в. появлялись самозванцы, именовавшие себя «Петром III» (М. Ханин - в 1780 г., Хрипунов - в 1786 г., и другие); в те же годы среди крестьян получила широкое распространение легенда о том, что «Петр III» принял новое имя – «Метелкин». Когда появится Метелкин, то народ «сметет», перебьет помещиков и офицеров. Впервые об этом стало известно правительству после ареста крестьянина Ярославского уезда Тихона Игнатьева и солдата Ярославского пехотного полка Андрея Краюхина, который на допросе показал: «Шесть земель подымаются и на низу есть батюшка Павла Петровича, прозывается Метелкин»[57]. Угроза появления нового крестьянского «царя» наподобие Емельяна Пугачева не давала покоя русским помещикам во время крестьянских волнений вплоть до середины XIX века.

К середине XVIII века возобновляется поток авантюристов из-за рубежа.  В январе 1747 г. к русскому резиденту в Константинополе И. И. Неплюеву пришли двое: русский Федор Иванов и его служитель, александрийский грек Перк. По словам Перка, его хозяин был сыном царя Ивана Алексеевича, правившего вместе с братом, царем Петром I. В 1768 г. русское правительство получило донос от пекаря Лебедева на сына генерал-майора Опочинина, который будто бы выдает себя за сына императрицы Елизаветы Петровны и английского короля, бывшего в России тайно в свите английского посла, собирается свергнуть Екатерину II и передать власть ее сыну Павлу. Через 20 лет, в 1788 г., в Прибалтике появился еще один авантюрист, Иван-Ульрих, 49 лет, назвавшийся императором Иоанном Антоновичем. Довольно широкую известность получила «дочь» императрицы Елизаветы Петровны «княжна Тараканова». Различные авантюристы, объявлявшие себя самозванцами, нередко, как видим, пользовались поддержкой враждебных России иностранных государств и обычно становились в таких случаях их послушным орудием в борьбе против России.

Также, хорошо видно, что при Екатерине II лжемонархи появлялись практически ежегодно, причём нередко по нескольку человек за год. Это объясняется тем, что к царице было негативное отношение в среде тяглого населения, которое было хранителем традиционной – сугубо патриархальной – культуры. Екатерина вызывала раздражение не только потому, что свергла собственного мужа, но и потому, что занималась «не своим делом», ибо в массовом сознании жила мысль: управление государством – удел мужчин. Ругань в адрес «бабы» на троне стала атрибутом народной культуры задолго до 1762 года.

Обратимся к составу лжемонархов. Среди них всего 4 женщины (7%). Иностранных подданных – 7 (13%). Судя по всему, русских – 37 (69%), украинцев – 7 (13%), немцев – 4 (7%), поляки, датчане, арабы и армяне представлены по одному, национальность Изек-бея и Пакарина неизвестна (предположительно – неславяне). Очевидно, православных было 45 (83%), из них лишь один старовер и один сектант; лютеран было 7 (13%); армянскую григорианскую церковь представлял один (Асланбеков), а вероисповедание Изек-бея опять же неизвестно.

Таким образом, нельзя утверждать, что перед нами феномен сугубо русской культуры, выросший на почве исключительно православия. Нельзя говорить и о том, что монархическое самозванство питалось идеями, оппозиционными официальной церкви, и было одной из форм социального протеста под религиозными лозунгами. Тем не менее, связь данного явления с христианскими воззрениями очевидна.

 

 

 

 

Заключение

Пожалуй, можно считать общепризнанным тезис, что нигде и никогда монархическое самозванчество не имело такого распространения, как в России XVII–XVIII вв. Обозревая всю самозванческую эпоху, надо сказать, что вряд ли можно себе представить более точное и ёмкое определение, чем данное В. О. Ключевским – «хроническая болезнь».

Несмотря на то, что самозванчество издавна привлекало внимание историков, корни этого явления остаются до конца не выясненными. Данная курсовая работа была направлена на осмысление этого феномена в качестве сложного историко-культурного явления, коренящегося в особенностях массового сознания и политического развития России XVII–XVIII вв. В заключении к данной работе следует подвести наиболее значимые итоги и сформулировать общие выводы, отражающие научную значимость курсовой работы.

Исследование показало, что под термином «самозванчество» следует понимать диалектическое единство «самозванщины» и «самозванства». Самозванчество начинается тогда, когда лжецарь или псевдомессия открывается окружающим, формирует группу соратников или становится во главе какого-либо движения социального протеста. Изучая природу самозванчества, мы акцентируем своё внимание прежде всего на народной реакции на появление самозванца.

До XVII века Россия не знала самозванцев, имеющих виды на царский трон, что говорит прежде всего об отсутствии социально-политических и социокультурных предпосылок для их появления. Во-первых, для самозванчества царистского толка необходим определённый уровень развития феодальных отношений и государства. Во-вторых, история самозванчества в России тесно связана с династическими кризисами (или кризисами легитимности власти), время от времени сотрясавшими царский трон. Первый такой кризис относится к рубежу XVI и XVII веков, когда пресеклась династия Рюриковичей и на престоле оказались «боярские цари» — Борис Годунов и Василий Шуйский. Именно тогда появляются первые лжецари и рождаются массовые движения в их поддержку. И позднее нарушения традиционного порядка престолонаследия (например, появление на троне малолетних детей или же воцарение женщин) обогащали историю самозванчества новыми именами и событиями. И, в третьих, история самозванчества представляет собой цепь конкретных воплощений народных утопических легенд о «возвращающихся царях-избавителях».

Также не следует упускать из вида и механизмы самозванщины, т.е. те конкретные условия, которые влияли на взаимоотношения самозванцев и народа, те обстоятельства, которые определяли популярность или, наоборот, изолированность тех или иных претендентов на роль «царя-избавителя».

Главным образом, поддержка самозванца в народе была обусловлена тем, насколько полно и последовательно своим поведением он воплощал в жизнь фольклорный комплекс представлений о «подлинном» царе.  «Подлинным» в глазах народа выглядел тот монарх, который был, во-первых, «благочестивым», во-вторых, «справедливым», в-третьих, «законным».

Таким образом, восстановление событийной канвы истории самозванчества  в хронологических рамках нашего исследования, выявление сущности и предпосылок его возникновения способствуют целостному восприятию этого феномена. Однако перед исторической наукой  стоит задача по эффективному применению комплексного подхода, вовлечению в научный оборот большого количества новых данных о самозванцах для получения  полной и научно достоверной картины самозванчества и адекватного понимания этого удивительного явления нашей истории.

 

Список использованной литературы 

Буссов К. Московская хроника. 1584 – 1613/ К. Буссов. - М. -Л., 1961. – 398 с.

Восстание Емельяна Пугачёва/ сост.: М. Н. Мартынов. - Л., 1935. - 214 с.

Восстание И. Болотникова/ сост.: А.И. Копанев, А.Г. Маньков. - М., 1959. - 382 с.

Ключевский В. О. Курс русской истории. Соч.: В 9 т./ В. О. Ключевский. - М., 1988. - Т. 3. – 415 с.

Мавродин В.В. Крестьянская война 1773–1775 гг./ В. В. Мавродин // Крестьянские войны в России XVII–XVIII вв./ В. В. Мавродин, И. И. Смирнов, Л. В. Черепнин. -  М.; Л., 1966. - С. 204 – 291.

Масса И. Краткое известие о Московии в начале XVII в./ И. Масса - М., 1937. - 206 с.

Мыльников А.С. Легенда о русском принце/ А. С. Мыльников. - Л., 1987. - 176 с.

Овчинников Р. В. Следствие и суд над Е. И. Пугачевым/ Р. В. Овчинников//  Вопросы истории, 1966. - № 4.

Сивков К.В. Самозванчество в России в последней трети XVIII в./ К. В. Сивков // Исторические записки. - М., 1950. - Т. 31. - С. 88 – 135.

Скрынников Р.Г. Самозванцы в России в начале XVII  века: Григорий Отрепьев/ Р. Г. Скрынников. - Новосибирск, 1987. - 235 с.

Скрынников Р.Г. Смута в России в начале XVII в.: Иван  Болотников/ Р. Г. Скрынников. - Л., 1988. - 257 с.

Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Кн. IX/ С. М. Соловьев. - М., 1963. - 700 с.

Тихомиров Б. Разинщина/ Б. Тихомиров. - М. -Л. 1930. - 144 с.

Троицкий С. М. Самозванцы в России XVII–XVIII веков/ С. М. Троицкий // Вопросы истории. 1969. - № 3. - С. 134 - 146.

Усенко О. Г. Кто такой «самозванец»?/ О. Г. Усенко // Пути познания истории: новые подходы и интерпретации (Серия «Новая перспектива». Вып. ХХ). - М.: МОНФ, 2001. - С. 51– 63.

Усенко О. Г. Психология социального протеста в России XVII–XVIII веков. Пособие для учителей истории средней школы/ О. Г. Усенко. - Тверь: ТвГУ, 1994. Ч. 3. - 92 с.

Успенский Б. А. Царь и самозванец : самозванство в России как культурно-исторический феномен / Б. А. Успенский// Художественный язык средневековья. - М., 1982. - С. 201-235.

Чистов К. В. Русские народные социально-утопические легенды  XVII–XIX  вв./ К. В. Чистов. - М., 1967. - 341 с.

 

[1] Усенко О.Г. Монархическое самозванчество в России XVII-XVIII веков как фронтир // Границы в пространстве прошлого: социальные, культурные, идейные аспекты. - Тверь, 2007. - Т.1. - С.19.

[2] Троицкий С. М. Самозванцы в России XVII–XVIII веков // Вопросы истории. 1969. № 3. С. 146.

[3] Чистов К. В. Русские народные социально-утопические легенды  XVII–XIX  вв. М., 1967. С. 121, 129–130.

[4] Усенко О. Г. Кто такой «самозванец»? // Пути познания истории: новые подходы и интерпретации (Серия «Новая перспектива». Вып. ХХ). М.: МОНФ, 2001. С. 60–61.

[5] Чистов К. В. Указ. соч. С. 27-28.

[6] Троицкий С.М. Указ. соч. С. 146.

[7] См.: Чистов К. В. Указ. соч. С. 30-32.

[8] Там же. С. 130-131.

[9] См.: Сивков К.В. Самозванчество в России в последней трети XVIII в. // Исторические записки. М., 1950. Т. 31. С. 98-100, 128.

[10] Успенский Б. А. Царь и самозванец // Художественный язык средневековья. М., 1982. С. 202–205.

[11]  Усенко О. Г. Психология социального протеста в России XVII–XVIII веков. Пособие для учителей истории средней школы. Тверь: ТвГУ, 1997. Ч. 3. С. 42.

[12]  Успенский Б. А. Указ. соч. С. 205–206.

[13] Восстание Емельяна Пугачёва. Л., 1935. С. 125–126.

[14] Усенко О. Г. Психология социального протеста. С. 42.

[15] Усенко О. Г. Психология социального протеста. С. 43.

[16] Цит. по: Усенко О. Г. Психология социального протеста. С. 43.

[17] Восстание И. Болотникова. М., 1959. С. 146.

[18] Пронштейн А.П., Мининков Н.А. Крестьянские войны в России XVII–XVIII вв. и донское казачество. Ростов-на-Дону., 1983. С. 328.

[19] Мавродин В.В. Крестьянская война 1773–1775 гг. // Крестьянские войны в России XVII–XVIII вв. М.; Л., 1966. С. 217.

[20] Мыльников А.С. Легенда о русском принце. Л., 1987. С. 13.

[21] См.: Скрынников Р.Г. Самозванцы в России в начале XVII  века: Григорий Отрепьев. Новосибирск, 1987. С. 143–144. 165–168, 172–173, 182, 185, 191–192.

[22] Чистов К. В. Указ. соч. С. 97–100.

[23] Скрынников Р.Г. Смута в России в начале XVII в.: Иван  Болотников. Л., 1988. С. 157.

[24] Троицкий. С. М. Указ. соч. С. 141–142.

[25] Скрынников, 1987. С. 167.

[26] Овчинников Р. В. Указ. соч. С. 28.

[27] См.: Чистов К. В. Указ. соч. С. 193.

[28] Овчинников, 1980. С. 150.

[29] Усенко О. Г. Психология социального протеста. С. 62–65.

[30] Пронштейн–Мининков. Указ. соч. С. 57.

[31] Сивков К. В. Указ. соч. С. 105.

[32] См.: Восстание И. Болотникова. С. 225.

[33] Усенко О. Г. Психология социального протеста. С. 52.

[34] Ключевский В. О. Курс русской истории // Соч.: В 9 т. М., 1988. Т. 3. С. 30.

[35] И. Масса. Краткое известие о Московии в начале XVII в. М., 1937. С. 110.

[36] Масса И. Указ. соч. С. 123.

[37] Ключевский В. О. Указ. соч. С. 35.

[38]  Масса И. Указ. соч. С. 157 – 160.

[39] Буссов К. Московская хроника. 1584 – 1613. М. -Л., 1961.  С. 139.

[40] Цит. по: Троицкий С. М. Указ. соч. С. 142.

[41] Цит. по:  Тихомиров Б. Разинщина. М. -Л. 1930, С. 105.

[42]  Тихомиров Б. Указ. соч., С. 105.

[43] Цит. по: Голикова Н. Б. Политические процессы при Петре I. М., 1957. С. 167 - 169.

[44] Соловьев С. М. История России с древнейших времен. Кн. IX. М., 1963. С. 190.

[45] Соловьев С. М. Указ. соч. С. 190.

[46] Цит. по: Троицкий С. М. Указ. соч. С. 144.

[47] Там же.

[48] Цит. по: Троицкий С. М. Указ. соч. С. 144.

[49] Цит. по: Троицкий С. М. Указ. соч. С. 145.

[50] Там же.

[51] Цит. по: Троицкий С. М. Указ. соч. С. 146.

[52] Соловьев С. М. Указ. соч. Кн. X. С. 661 - 663.

[53] Сивков К. В. Самозванчество в России в последней трети XVIII в. "Исторические записки". Т. 31. 1950, стр. 88 - 135.

[54] Сивков К. В. Указ. соч., стр. 99 - 101, 105 - 106, 108.

[55] См. Следствие и суд над Е. И. Пугачевым//  Вопросы истории, 1966, № 4. С. 111 – 113.

[56] Вопросы истории.1966, № 4, С. 113, 115, 117.

[57] Сивков К. В. Указ. соч. С. 122.

 

Скачать:  У вас нет доступа к скачиванию файлов с нашего сервера. КАК ТУТ СКАЧИВАТЬ

Категория: Курсовые / Курсовые по истории

Уважаемый посетитель, Вы зашли на сайт как незарегистрированный пользователь.
Мы рекомендуем Вам зарегистрироваться либо войти на сайт под своим именем.